Главная » Файлы » Мои файлы

Валентин Распутин "Василий и Василиса"
[ Скачать с сервера (49.9 Kb) ] 15.03.2012, 23:00

Распутин Валентин

 

Василий и Василиса

Василиса просыпается рано. Летом ее будят петухи, зимой она петухам не доверяет: из-за холода они могут проспать, а ей просыпать нельзя. Некоторое время она еще лежит в кровати и думает, что сегодня ей надо сделать то-то, то-то и то-то - она как бы прикидывает день на вес, тяжелым он будет или нет. После этого Василиса вздыхает и опускает с деревянной кровати на крашеный пол ноги - кровать вслед за ней тоже вздыхает, и они обе успокаиваются. Василиса одевается и смотрит на стену напротив, она думает, что, слава богу, наконец-то вывела всех тараканов, ни одного не видать.

Это полусонное-полубодрствующее состояние длится у нее недолго. Она не замечает его, для нее это всего один шаг от сна к работе, один-единственный шаг. Одевшись, Василиса срывается и начинает бегать. Она затапливает русскую печь, лезет в подполье за картошкой, бежит в амбар за мукой, ставит в печь разные чугунки, готовит пойло для теленка, дает корм корове, свинье, курам, доит корову, процеживает сквозь марлю молоко и разливает его по всевозможным банкам и склянкам - она делает тысячу дел и ставит самовар.

Она любит ставить самовар. Первая волна работы схлынула, рань прошла, и теперь Василиса по привычке испытывает жажду. День у нее разделяется не на часы, а на самовары: первый самовар, второй, третий... На старости лет чаепитие заменяет ей чуть ли не все удовольствия.

Она еще бегает, возится с чугунками, а сама все время посматривает на самовар: вот он уже посапывает, вот начинает пыхтеть, а вот забормотал, заклокотал. Василиса переносит самовар на стол, садится к нему поближе и вздыхает. Она всегда вздыхает, вздохи у нее имеют множество оттенков - от радости и удивления до боли и страданий.

Василий поднимается не рано: рано ему подниматься незачем. Единственное, как в бане, маленькое окошечко в его амбаре на ночь занавешено: Василий не любит лунный свет, ему кажется, что от луны несет холодом. Кровать стоит изголовьем к окошку, по другую его сторону стоит столик. У дверей на гвоздях развешаны охотничьи и рыболовные снасти, поверх них полушубки и телогрейки. Просыпаясь, Василий сдергивает с окна занавеску, жмурится от врывающегося света, а прицыкнув к нему, заглядывает в окно: как там со снегом, с дождем, с солнцем? Он одевается молча, совсем молча - не пыхтит, не кряхтит, не стонет.

Когда Василий входит в избу, Василиса не оборачивается. Он садится у другого края стола и ждет. Не говоря ни слова, Василиса наливает ему стакан чаю и ставит на середине стола. Он придвигает стакан к себе и отпивает первый обжигающий горло глоток, который уходит внутрь твердым комом.

Василиса пьет чай вприкуску с сахаром-рафинадом. Василий пьет без сахара, он его не любит. Он считает, что все надо потреблять в чистом, первозданном виде: водку - так без примесей, чай - так неподслащенный. Он выпивает свой чай и ставит стакан на середину стола. Василиса берет стакан, наливает и опять ставит на середину.

Они молчат. На кровати у стены, скрючившись, спит Петр, последний сын Василия и Василисы. Его голые колени выглядывают из-под одеяла - так всегда, и зимой и летом.

Василиса вздыхает и наливает себе еще стакан чаю. Василий ставит свой стакан на середину стола, поднимается и уходит. Василиса не оборачивается, когда он уходит.

- Эй, отик,- говорит она Петру,- вставай, а то пролежни будут.

Петр с неудовольствием открывает глаза и прячет колени под одеяло.

- Вставай, отик,- беззлобно повторяет Василиса.- Не на Лену выехал. Пей чай да отправляйся.

Таня, жена Петра, тоже просыпается, но ей на работу не идти, она ждет маленького.

- Ты лежи,- говорит ей Василиса.- Тебе торопиться некуда. Отика поднимать надо.

Для нее все лентяи делятся на три категории: просто лентяй - или лентяй начинающий, лодырь - лентяй с опытом и со стажем и отик неисправимый лентяй. Третью категорию в этом разделении Петр не заслужил, и Василиса знает, что она несправедлива к нему, но поворчать ей надо.

- Отик - он и есть отик,- бормочет она.

Она уже снова на кухне, что-то доваривает, дожаривает. День еще только начался. Василиса вздыхает - весь день еще впереди.

* * *

Вот уже почти тридцать лет Василий живет в амбаре, среднем среди трех, стоящих одной постройкой. Амбар маленький и чистый, без сусеков, с ладно сделанным, как в избе, полом и хорошо подогнанным потолком. Летом раньше в нем спали ребята, но это было давно, очень давно - еще когда Василий жил в избе.

На зиму он ставит к себе в амбар железную печку. Пять лет назад Петр провел к нему свет, но с тех пор ласточки почему-то перестали вить гнезда над дверью амбара и куда-то переселились. В первое время Василий огорчался, он любил наблюдать за ними, но потом привык и без них.

Только раз в день, еще когда молодые спят, Василий заходит в дом, и Василиса наливает ему стакан крепкого горячего чая. Она сидит у одного края стола, он у другого. Они молчат - ни разу они не сказали ни слова, будто не видят друг друга, и только по стакану, который ставится на середину стола, каждый из них знает о присутствии другого. Они молчат, и это не натянутое молчание, это даже вовсе не молчание, а обычное физическое состояние без слов, когда слов никто не ждет и они не нужны.

Обедает и ужинает Василий у себя в амбаре. У него есть кой-какая посуденка, и он давно уже сам научился готовить. Правда, его стряпня бесхитростна - все больше каша да макароны вперемешку с консервами, но иногда, если повезет на охоте, бывает и свеженина. В такие дни на довольствие к нему переходит и Петр - то и дело он бегает в избу за сковородой, за солью, еще за одной вилкой, еще за одним стаканом - значит, с удачи взяли бутылку.

- Если ты там загулеванишь, домой не приходи! - кричит ему вслед Василиса.- Вот отик!

"Отик" она произносит нараспев, с удовольствием.

У амбара вьются ребятишки: тут и Петрин Васька, названный в честь деда, и все трое Насти-ных. Настя, средняя дочь Василия и Василисы, живет в этом же доме, но в другой половине - дом разделен на две половины, и меньшая досталась Насте. Через три дома живет и старшая дочь Анна, она замужем за учителем.

Василий не скупой. От добычи он оставляет себе немного, ему много и не надо. Самый большой кусок он отдает Насте - ей приходится хуже других: трое ребятишек на шее, мужика нет. Петр отрубает для себя кусок сам и сразу же, чтобы не мозолил глаза, уносит его в свой амбар. Оставшееся мясо Василий делит пополам и одну долю велит ребятишкам отнести Анне. Ребятишки убегают всей гурьбой. Тогда-то и появляется сковорода со свежениной - с еще шевелящейся от жара, с побрызгивающим и потрескивающим салом, с прожаренными до корки боками больших кусков. Дверь закрывают, бутылку открывают.

Без тайги Василий жить не может. Он знает и любит ее так, будто сам ее сотворил, сам разместил и наполнил всеми богатствами, какие в ней есть. В сентябре он уходит за орехами и бьет шишку до самого снега, затем сразу наступает пора промысла - Василий промышляет белку и соболя дважды, до Нового года и после Нового; весной опять орехи: после снега шишка-паданка валяется под ногами, в мае можно брать черемшу, в июне грех не половить таежных красно-черных хариусов, в июле поспевает ягода - и так каждый год.

К нему приходят мужики, допытываются:

- Как считаешь, Василий, будет нонче орех или нет?

- Если кедровка не съест, то будет,- хитро отвечает он.

- Оно понятно,- мнется мужик.

- Через неделю пойду на разведку, погляжу,- не вытерпев, говорит Василий.- Вот тогда можно сказать. А сейчас, сам видишь, в амбаре сижу, отсюда не видать.

Он нигде не работает, тайга его кормит и одевает. Пушнины он сдает больше всех, ореха в урожайные годы набивает по пять, по восемь кулей. Еще с зимы ему идут письма от лесоустро-ителей из Литвы и от геологов из Москвы и из области, чтобы он согласился на лето пойти к ним проводником в экспедицию. Как правило, предпочтение он отдает литовским лесоустроителям: ему интересно наблюдать за людьми из другого народа и запоминать их мудреные слова. Поднимаясь после привала, он, не сдерживая довольной и хитрой улыбки, говорит "айнам", и литовцы смеются и идут вслед за ним. Лесоустроители нравятся Василию еще и тем, что они специально учились, чтобы привести тайгу в порядок, и никогда не пустят в леса пала, а геологи чувствуют себя в ней постояльцами и могут напакостить, повалить из-за десятка шишек богатющий кедр или не притоптать костер.

Уходя в тайгу, Василий запирает амбар на замок, и Василиса, наблюдая за ним из окна, ворчит:

- Как же, обворуют, сундуки там у него добром набиты. Хошь бы штаны с больших денег купил. Ходит с голой задницей, людей смешит. Ни стыда, ни совести.

...Они сидят друг против друга - Василий на кровати, Петр на низкой детской табуретке, сколоченной для него же лет двадцать пять назад, и Василий, еще не захмелев, жалуется на поясницу:

- Болеть, холера, стала. Согнешься, а разгибаться нету ее.

- Пора бы ей болеть,- хмыкает Петр.- Ты бы еще хотел, чтобы в шестьдесят пять лет молодым бегать. И так здоровье - дай бог каждому.

- Один нонче побаиваюсь бельчить, надо товарища искать.- Василий говорит это почти с гордостью: вот, мол, только когда понадобился товарищ.

Петр сосредоточенно тычет вилкой в сковороду.

- Может, ты со мной пойдешь? - спрашивает Василий, зная, что никуда тот не пойдет.

Петр вскидывает вверх свое курносое побритое лицо:

- Так я бы пошел - да кто отпустит? Колхоз не отпустит.

- Колхоз не отпустит,- соглашается Василий.

- Но.

Вопрос решен, и Василий снова наливает в стаканы.

...К Василисе пришла подружка, семидесятилетняя бабка Авдотья.

- Иду, дай, думаю, зайду, на Василису погляжу! - кричит она на всю избу.

Василиса снимает фартук - она что-то стирала и не достирала - подходит к Авдотье и протягивает ей руку.

- Давай поручкуемся, старуха Авдотья.

У бабки Авдотьи рука слабая, как тряпка.

- Иду, дай, думаю, зайду на Василису погляжу! - снова кричит она.- А тебе и присясть некогды.

- А как присядешь? - с готовностью откликается Василиса.- Весь день на ногах, то одно, то другое...

- Ее и за тыщу лет не переработать! - кричит бабка Авдотья.- Попомни, Василиса, она все равно после нас останется. Хошь конем вози, а останется.

- Останется, останется,- кивает Василиса.- Ее из одного дня в другой перетащишь, а уж надо дальше тащить. Так и кочуешь, как цыган с торбой.

- И никуда не денешься!

- А куда денешься?

- Нет, нет.

Они долго и согласно кивают друг другу головами. Потом бабка Авдотья спрашивает:

- У тебя Петра-то где - на работе?

- Как же, жди - на работе! - хмыкает Василиса.- Евон, в амбаре заперлись, поливают, поди, на чем свет стоит.

- Во-во-во! - обрадованно кричит Авдотья.- У меня с зятем такая же история. Один зять трезвенный, а другой просыхать не хочет.

Василиса понимающе кивает.

- Ты-то туда не заходишь? - Бабка Авдотья головой показывает в сторону амбара.

- Ты, старуха, ума, ли чо ли, решилась,- обижается Василиса.- Да я с ним в уборной рядом не сяду. Ты сморозишь - хоть стой, хоть падай.

- Хех-хе-хе,- смеется бабка Авдотья.- Интерес меня взял, я и спросила. Думаю, может, на старости лет сошлися, а я знать не знаю.

- Не болтай, старуха Авдотья.

...Василий взбалтывает остатки водки и разливает, Петру неудобно сидеть на детской табуретке, и он пересаживается на кровать.

- Обидно мне, Петька, что ты тайгу не уважаешь,- говорит Василий.- У нас вся родова была таежники, а я умру, и ружье продавать надо.

- Я ее уважаю,- слабо возражает Петр,- да кто из колхоза отпустит?

- Оно конечно.

- Никто не отпустит. Если бы я был не тракторист, тогда другой разговор. А так - это головой о стенку биться.

- Ружье не продавай,- вдруг строго говорит Василий.

- Вот еще - зачем мне его продавать?

- Не продавай. Мне жить немного осталось, пускай память обо мне будет. Глядишь, и зверя где встретишь. Ружье доброе.

- Хватит тебе. Сказал, не продам - значит, не продам.

Они умолкают. Последняя водка в стаканах еще не выпита, она мелко дрожит, и сверху при электрическом свете кажется, что она подернулась тонкой пленкой.

- Петька,- говорит Василий,- давай споем.

- Давай.

- Какую петь будем?

- Мне все равно, начинай.

Василий долго не начинает. Он берет стакан и держит его в руках. Потом, склонившись над самым столом, решается.

Расцветали яблони и груши...

Он поворачивается к Петру, и тот подхватывает. Больше они не смотрят друг на друга.

Выходила на берег Катюша,

На высокий на берег крутой.

Василиса поднимает голову и прислушивается. Бабка Авдотья ушла. Василиса вздыхает, но и самой ей непонятно, что было в этом вздохе.

* * *

Случилось это года за два до войны. Тогда Василий вдруг задурил: через день да каждый день приходил домой пьяный, а как-то раз попытался избить Василису. Он загнал ее на русскую печку, где деваться ей было уж некуда, и полез вслед за ней. В последнюю секунду под руку Василисе попался ухват, она схватила его, наставила рогами в приподнявшуюся шею Василия и изо всех сил саданула вперед. Василий упал, а она, не выпуская ухвата, спрыгнула и успела прижать его шею к полу. Он извивался, вытянув шею, как петух на чурке перед тем, как ему отрубят голову, хрипел, матерясь, но вырваться из-под ухвата не смог. Василиса выпустила его только тогда, когда он пообещал не трогать ее.

Напившись, Василий, вспоминая этот случай, свирепел от сознания своего позора и набрасывался на Василису с кулаками. Она усмиряла его: с пьяным, с ним справиться было нетрудно. Но как-то раз - Василиса в то время опять была беременной - он схватил топор, лежавший под лавкой, и замахнулся. Василиса до смерти перепугалась, закричала не своим голосом и выскочила из избы. В ту ночь у нее случился выкидыш. Вернувшись домой, она растолкала Василия и показала ему на порог:

- Выметайся!


Весь рассказ можно прочесть, скачав его с сервера (см. левый верхний угол этой страницы).

Категория: Мои файлы | Добавил: OPrimula
Просмотров: 1201 | Загрузок: 118 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 4.4/5
Всего комментариев: 1
1
1 Ирина Романова   [Материал]
Спасибо за рассказ В.Распутина!

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]